17.07.2017 Лягушки и люди


Жан Ростан, сын знаменитого французского драматурга Эдмона Ростана, - крупный ученый-генетик, писатель, философ, моралист. Ряд его открытий отмечен международными премиями. Член многочисленных научных обществ, он одновременно и член французской Академии изящных искусств. Творчество Жана Ростана обширно и разнообразно. Большое место в нем занимают книги, популяризирующие и воспевающие биологию.
Уже сегодня, считает он, все люди должны быть знакомы с проблемами науки о жизни. «0т того, что мы будем знать, - пишет он, - зависит то, чем мы станем».
Мы публикуем одно из выступлений Жана Ростана и небольшую долю его афоризмов. И то и другое взято из готовящегося к печати сборника произведений Ростана, первого на русском языке. В письме к составителю и переводчику этого сборника Жан Ростан говорит: «Я счастлив, что мои надежды, и тревоги биолога станут достоянием великого народа, сделавшего так много для расцвета и укрепления идеалов социальной справедливости во всем мире».

Жан Ростан

"ЛЯГУШКИ И ЛЮДИ"
председательская речь, произнесенная в Зоологическом обществе Франции.
Июнь, 1963.


Я собираюсь рассказать вам сегодня, каким кажется окружающим человек, изучающий лягушек. По-моему, это мало изученная и небезынтересная глава зоологии.

В прошлом году появилась книга «Фальшивые признания» - сборник выдуманных интервью. Автор - Мишель Перрэн, - вывел в ней среди прочих некого чудака, Жюля Буверона, всю свою жизнь проводящего за изу¬чением улиток. Видимо, этот милый маньяк - я, а улитки - просто замена лягушек. Я хочу заверить, что в этом сатирическом портрете нет и тени недоброжелательства. Одно меня поразило: автор, видимо, находит в высшей степени необычным человека, посвятившего всю жизнь изучению одного животного, будь то улитка или лягушка.

Очевидно, господин Перрэн даже и не представляет себе, что такое естественная история, биология. Ему не известно, какие разнообразные и сложные проблемы встают при изучении даже самого ничтожного живого существа и что не только над лягушкой, но и над крошечной инфузорией склоняются поколения людей и не могут открыть всех ее тайн.

Могу еще добавить, что г-н Перрэн, избрав меня объектом, сделал не слишком удачный выбор, потому что я, конечно, не отдал всего своего времени лягушкам. Меня часто отвлекали от них исторические и литературные работы. Во многих своих произведениях я только старался привить другим мою любовь к естественным наукам, и получилось так, что из пятидесяти книг, которые я написал, лишь три или четыре специально посвящены амфибиям. Поэтому, когда меня пытаются представить как чистого специалиста по ля-гушкам, я не чувствую себя обиженным - конечно же, нет! Но у меня возникает ощущение, что я узурпирую образ, который не принадлежит мне по праву.

Но среди широкой публики, для которой я писал, почему мое имя и дошло до нее, это имя связано с лягушками и с жабами.

Хорошо ли, плохо ли, я — лягушатник, лягушачий академик и останусь им до конца своих дней.

Когда художнику-юмористу приходит в голову меня нарисовать, он обязательно изображает меня с лягушкой в руке, а бывает, что и на голове.

Если ко мне домой приходит фотограф, он просит меня склониться над банкой, полной лягушек.

Лягушка часть меня, мой неизбежный атрибут. Я это уже не я, если рядом нет лягушки. Когда я появляюсь на людях, меня встречают хитреньким: «Как, вы не захватили ваших лягушек?»

Не проходит дня, чтобы кто-нибудь не спросил: «Как поживают ваши лягушки?» А те, кто наносит мне визит, бывают удивлены и ужасно разочарованы, что лягушки не прыгают в моем саду. Еще немного - и я прослыву самозванцем. Когда кто-нибудь из моих друзей уезжает за границу, он задает ритуальный вопрос: «Хотите, чтобы я привез вам лягушек?». Впрочем, если я бы ответил, что хочу, мне бы все равно ничего не привезли.

Журналисты считают, что я провожу весь день, склонившись над толпой лягушек и все они мои личные знакомые и более или менее ручные. Они считают также, что я их уби-ваю в огромных количествах. Поэтому почти ежедневно я получаю письма примерно такого содержания: «На том свете вы будете наказаны за всех лягушек, погубленных вами на этом».

Когда меня хотят куда-нибудь вытащить из моего дома, а я по натуре домосед, мне сообщают, что поблизости есть пруд или болото, изобилующее лягушками — если судить по кваканью.

Я думаю, никто не может себе даже представить, какое количество, самых разнообразных вопросов о лягушке можно задать по телефону или в письме. Как кормить лягушат? (Обычно эти сведения требуются ма¬леньким девочкам.) Может ли поведение лягушки служить барометром? Должны ли они входить в «Общий рынок»? Какова макси¬мальная длина лягушачьего прыжка? Есть ли в их мясе все необходимые элементы для питания? Когда они спят? Умны ли они? Можно ли их отличить друг от друга? Есть ли у меня любимые лягушки? Даю ли я им имена? Есть ли у них ресницы на веках? И т. д. и т. п. Дело доходит до того; что на радио меня абсолютно серьезно просят вы¬сказаться по поводу «людей-амфибий» или представить песню, где речь идет о лягушке.

Утверждают также, что, поскольку я всю жизнь наблюдаю лягушек, я сам стал на них похож, особенно в профиль справа!

Лягушка - объект очень удобный дли шуток и намеков, она прямо-таки напрашивается на них. Лягушка - животное всем знакомое, у каждого есть собственный опыт, с ней связанный, есть, что о ней сказать. Человек, который занимается мокрицами или кузнечиками, конечно, дает меньше повода для досужей болтовни.

Всем известно, что лягушка прыгает, ее принято считать зеленой, она живет в воде, любит красный цвет, она квакает и у нее вкусные задние лапки. Вот видите, как мно¬го свойств, к которым, при случае, можно придраться.

Если идет дождь: «Вы, наверно, довольны: прекрасная погода для лягушек» — вот вам и вступление к разговору.

В любом споре, куда я оказываюсь вовлеченным, в любой полемике, где речь идет обо мне, у противника в резерве всегда есть хорошо знакомый мне аргумент, который я, в конце концов, назвал «аргументом лягушки». Он заключается в том, что меня с легким презрением отсылают к моему излюбленному животному.

Стоит мне позволить себе выразить мнение, не совпадающее с мнением других, высказаться о вреде, с генетической точки зрения, ядерных осадков или о злоупотреблении лекарствами, стоит мне выступить против ясновидящих, астрологов, оккультистов, знахарей или высказаться против смертной казни, стоит мне проголосовать «нет» на референдуме, я знаю, что на следующий день я прочту в какой-нибудь газете нечто в таком роде:

«Мы не оспариваем у г. Жана Ростана право говорить от имени лягушек. Когда же речь идет о человеке, мы тоже имеем право голоса». Или: «То, что он разбирается в лягушках, еще не дает ему права вмешиваться в политику».

О это «суди не выше лягушки!» Я его жду, я предвижу его и дружески приветствую, когда оно появляется.

Впрочем, если и случается, что такие намеки на моих лягушек слегка омрачают мое настроение, я должен сказать, что в целом я скорее удовлетворен тем, что даю повод стольким людям произнести, пусть даже с оттенком презрения, имя лягушки! Ведь, сами того не желая, они отдают должное выдающимся достоинствам этого животного.

Я не сомневаюсь, что мы все, здесь присутствующие, единодушны в том, насколько важны лягушки и амфибии вообще. Но не каждый день имеешь возможность произнести речь в защиту лягушки. Прежде всего, как сказал о любви один великий писатель, лягушка – это гораздо больше, чем лягушка. Ведь на ней, как и на любом другом животном, можно изучать основные проблемы деления, дифференциации, жизни и преемственности клеток.

Кроме того, лягушка очень удобный материал для эмбриолога: ее яйцо, не слишком крупное и не слишком мелкое, способ оплодотворения, характерные особенности развития зародыша — все эти особенности дали ей достойное место в лабораториях. Не случайно она стала объектом, на котором сделано столько открытий, столько' раз она указала правильный путь, на ней были проведены решающие опыты. Можно сказать, не боясь преувеличений, что вся история экспериментальной эмбриологии неразрывно связана с лягушкой.

Любой биолог, мало-мальски знакомый с историей своей науки, не может не испыты¬вать особых чувств, глядя на икринку лягушки, маленький черный шарик, окруженный ореолом таких воспоминаний. Он вспоминает о великих художниках лабораторий, о вели¬ких творцах истины, таких, как Спалланцани, Ру, Батайон, точно так же, как художник вспоминает Моне, глядя на белые кувшинки, и Ван Гога, глядя на подсолнухи...

Из «Посмертных тетрадей» Поля Валери мы узнали, что большой писатель, бывший в своем творчестве скорей математиком, чем биологом, мечтал написать «Размышления о зародыше». Никакой зародыш не является более достойным такой чести, чем яйцо лягушки.

И в настоящее время на всех широтах, в лабораториях всего мира — ведь лягушки есть повсюду: и в России, и в Америке, и в Китае, и в Африке — ученые склоняются над яйцом лягушки. Они изучают его, вопрошают его, стремясь извлечь из него все новые истины.

Сколько упорства, изобретательности, во¬ображения, ловкости, гениальности было на него положено! Чему только его не подвергали! Его сжимали, сплющивали, растягивали, накалывали, прокалывали, делали в нем дыры, зашивали их, ему делали инъекции, его резали на части, помещали в центрифугу и на электрический стул, подвергали электролизу и ампутации, татуировали, подогревали, охлаждали, высушивали, освещали, облучали, ионизировали, удушали, заражали...

И это продолжается! Полем какой битвы станет оно завтра, объектом какой мечты? Не в нем ли произойдет первая запрограммированная мутация, первая «творческая» мутация? Не в нем ли впервые заменят нуклеиновые кислоты, чтобы произвести на свет Лягушку, получившую совершенно новые свойства? Не оно ли откроет секрет старения? Секрет рака?

Ясно одно — поле деятельности на нем неистощимо. Его славное прошлое отвечает за его будущее. Сколько тут еще спрятано открытий, ждущих изобретательного ума, ловкой руки!

Конечно, у него есть конкуренты — яйца тритона, морского ежа, курицы... Но мы про-должаем познавать на нем природу. Оно наверняка несет в себе частицу биологии будущего, а значит, и кусочек нашей судьбы. Меня лично этот живой шарик привлекает гораздо больше, чем все далекие миры.

Ренан говорил, что он отдал бы десять лет своей жизни за то, чтобы заглянуть в школьные учебники будущего века. Я же был бы счастлив узнать, что нового откроют биологи за ближайшие сто лет на икринке лягушки.

Но заслуги лягушки не ограничиваются тем, что дали науке ее зародыши. Она обога¬тила все области общей биологии. Работы по пересадке тканей: Бори и Гаррисон, оперируя головастиков, впервые создали живых фантастических животных — химер, соединяющих в себе переднюю часть тела одного вида с задней частью тела другого вида... Работы в области пола: Витчи, создав лягушку гермафродита, впервые дал подтверж-дение теории менделизма в этой области. Гальен добился полного изменения пола, при-меняя половые гормоны в период развития зародыша.

Гудернач открыл роль гормонов щитовидной железы в превращении головастиков. А наука о культуре тканей? Не родилась ли она в 1907 году, когда Гаррисон сделал срезы крошечных кусочков костного мозга у эмбрионов лягушки и поместил их в лимфу взрослой лягушки, где они продолжали жить? Если возраст и оказал умиротворяющее влияние на некоторые черты моего характера, он наверняка не коснулся моего страстного любопытства естествоиспытателя. Если нужно собирать материалы для новой книги, сесть за стол, чтобы написать статью, лекцию или даже речь, рыться в книжных шкафах, чтобы проверить цитату, рассуждать о проблемах, когда ясно, что их не разрешить,— признаюсь, я не делаю всех этих дел с прежним подъемом.

Но когда речь идет о лягушках, - другое дело. Вкус и влечение к ним остались во мне неизменными. С тем же нетерпением жду я весны, когда пробуждаются амфибии, с тем же пылом снова выхожу на покрытую лужами дорогу, с тем же рвением стараюсь объяснить тот или иной мельчайший факт, который кому-нибудь другому может показаться незначительным. Здесь мне никогда не кажется, что полученный результат не стоит затраченных на него усилий и времени. Как бы мелка и ничтожна ни была ставка, я всегда считаю, что игра стоит свеч.

Когда речь идет о лягушке, я, столь не склонный строить отдаленные проекты, так недоверчиво относящийся к будущему, позволяю себе помечтать.

Короче говоря, интерес к живому - единственный, оставшийся во мне неизменным. Признаюсь даже, что он все усиливается по мере того, как другие интересы несколько ослабевают.

Вот и случается мне думать, что если бы я начинал сначала, я отдал бы амфибиям гораздо больше. Упростив свое существование, решительно отбросив все лишнее, я бы постарался действительно стать тем «лягушатником», которого во мне охотно видят люди, не знающие, что такое Лягушка.

***

Жак Шардон, большой писатель, которого я люблю и который хорошо меня знает, написал мне некогда с оттенком грустной зависти: «Вы счастливый человек. Человек, который может не бояться старости: у вас есть игрушки...

И я согласен, я принимаю это слово «игрушки». Ведь игрушки - это самая серьезная в мире вещь в том единственном возрасте, когда все принимается всерьез.

Я только что перечислил почетные заслуги лягушки. Но, чувствую, что несколько переоценил ее величие. Все мы, к счастью, таковы — немножко переоцениваем в силу своей привязанности животное, которое избрали. Какое-то открытие, сделанное на лягушке, кажется мне более значительным, более ярким, чем подобное же открытие, сделанное на другом животном.

Судите меня, как хотите, мне приятно, что зародыш человека, развиваясь, проходит через стадию головастика. Меня радует все, что возвеличивает лягушку. И если молодой исследователь говорит мне, что он намеревается изучать амфибий, я немедленно ощущаю к нему дружеские чувства и думаю, что у него хороший вкус.

В моем пристрастии есть и иррациональная, я бы сказал, поэтическая сторона. Лягушка для меня не просто ценный материал для научной работы. И не только единственный объект, на котором я могу утолить тот инстинкт любопытства, который, по словам Дарвина, есть даже у насекомых.

С лягушкой связаны воспоминания детства и юности, а главное — мое ощущение природы.

Наслаждаться тем, что непреходяще, какое счастье!

Ветеран и ученик, склонившиеся над непревзойденными произведениями живой природы, приходят к согласию, чувствуют бли¬зость между собой, некое братство, как бы различны ни были их мнения о политике, нравах, литературе, живописи, музыке.

Благословенно пламя, горящее в естествоиспытателе, не склоняющееся перед возрастом, дающее нам иллюзию молодости!

Сокращенный перевод с французского
Ю. Богуславский